г. Киев
пр. Московский 8, офис 316

тел.: (044) 237-18-47
Главная Наши работы Вопрос - Ответ Контакты

Архитектура в эпоху глобализации

Книга Кеннета Фремптона Modern Architecture: A Critical History (в русском переводе - «Современная архитектура: критический взгляд на историю развития». М.: Стройиздат, 1990) - один из крайне немногих образцов современной западной архитектурной мысли, которые за последние четверть века перешагнули языковой барьер и получили заслуженную известность в российских профессиональных кругах. У этой книги много достоинств, одно из которых - настойчивое стремление автора вскрыть общую художественноисторическую логику, стоящую за колебаниями эстетических настроений и пестротой формальных течений в архитектуре XX века. По собственному признанию Фремптона, это намерение ему не удалось реализовать до конца в первом издании, что послужило стимулом для периодических возвращений к исходному тексту, внесения уточнений и расширения книги за счет нового материала. К настоящему моменту, помимо первого издания 1980 года, вышли в свет три переработанных и дополненных версии «Критической истории». Последняя из них, выпущенная издательским домом Thames and Hudson в 2007 году, включила новую главу, в которой Фремтон анализирует в приложении к архитектуре ключевые идеологические тенденции последнего времени - изменение культурного статуса ландшафта и постепенный (гораздо более медленный, чем хотелось бы автору) поворот общественного сознания к проблеме «устойчивого развития». На следующих страницах мы публикуем сокращенную версию этой главы, впервые появившуюся в теоретическом сборнике «Визионерская власть» (Visionary Power, NAi Publishers, 2007), издание которого было приурочено к прошлогодней 3-й Архитектурной биеннале в Роттердаме.

Кеннет Фремптон родился в 1930 году в Великобритании. Он получил архитектурное образование в Школе Архитектурной ассоциации (АА) в Лондоне, а затем преподавал в этом учебном заведении и в Королевском колледже искусств. С 1972 года он является постоянным сотрудником Колумбийского университета в Нью-Йорке, где в настоящий момент занимает должность профессора факультета архитектуры, градостроительства и реставрации. Список других крупных работ Фремптона, вышедших за последние годы, включает книги: «Исследования по тектонической культуре» - Studies in Tectonic Culture: The Poetics of Construction in Nineteenth and Twentieth Century Architecture (последнее издание - MIT Press, Cambridge, Mass., 2001); «Ле Корбюзье» - Le Corbusier (World of Art). Thames & Hudson, London, 2001; «Рабочая сила, труд и архитектура» - Labour, Work and Architecture. Phaidon Press, London, 2002; «Краткая история эволюции архитектуры 20-го века» - The Evolution of 20th- Century Architecture: A Synoptic Account. Springer,

«Глобализация капитала есть, конечно, некий фиктивный процесс. Но она также представляет собой важную идеологическую инновацию. Капиталистическая система переживает перерождение в свою сущностную форму, кульминацией которой будет полная капитализация природы (в сфере представлений), не оставляющая ничего внешнего по отношению к капиталу. Это равнозначно убеждению в том, что внешняя природа вообще не существует. Представление Маркса и «классической» экономики, согласно которому люди обрабатывают внешнюю природу, чтобы произвести стоимость, безвозвратно уходит в прошлое. На его месте утверждается кодификация различных элементов природы (включая человеческую природу) в качестве капитала. Природа - это капитал; точнее, природа мыслится по образу и подобию капитала. Логика системы состоит, таким образом, в подчинении всех элементов «природы-понятой-как-капитал» окончательности капиталистического расширенного воспроизводства.

Тот факт, что эта функциональная интеграция носит по преимуществу воображаемый характер, немедленно создает теоретические трудности. Риторика настаивает на гармонизации и оптимизации; действительность захлебывается в беспорядке и конфликтах. Как сказал Бодрийяр, «все функционально в потенции, и ничто - фактически». В процессе капитализации природы выявляются два источника внутренних противоречий, которые подтверждают справедливость нашего вывода о необходимости перехода от «индустриальной» к «экологической» версии марксизма в отношении к производству, тезису об «окончательном» и «неизбежном» падении капитализма, а также к вытекающим отсюда условиям для некой формы социализма. Первый источник заключен в факте материальной конечности планеты, т.е. в наличии биофизических ограничений для процесса аккумуляции. Второй, синергетически связанный с первым, состоит в том, что капитал не контролирует и не может контролировать воспроизводство и модификацию «естественных» условий производства тем же способом, каким он управляет (или претендует на управление) индустриальным товарным производством».

Различные явления, сопровождающие глобализацию, тесно связаны с непрерывным расширением телекоммуникационных сетей и постоянно растущим объемом трансконтинентальных авиаперевозок. Из-за влияния этих факторов архитектурная практика сегодня является глобальной и локальной в одинаковой мере, о чем можно судить по той поразительной скорости, с которой архитекторы-звезды распространяют свою активность по всему миру, чутко реагируя на глобальное перераспределение потоков инвестиций в капитальное строительство. Наша зависимость от броских образов приобрела такие масштабы, что талант создавать визуальные «иконы» в современном мире стал таким же необходимым слагаемым международной репутации архитекторов, как и их организационно-технические способности. Этот феномен получил название «Бильбао-эффекта» - в память о лихорадочном соперничестве между провинциальными городами за возможность построить у себя здание по проекту прославленного американского архитектора Фрэнка Гери [Frank Gehry], которое вспыхнуло в 1990-е годы благодаря сенсационному медиа-успеху его здания Музея Гуггенхайма в Бильбао (1995). В течение следующего десятилетия спрос на спектакулярную архитектуру возрос многократно - мастера «авторской архитектуры» (signature architects) стали колесить по всему миру, осуществляя надзор за строительством иконических зданий, разбросанных на тысячи миль друг от друга, в самых разнообразных исторических и политических контекстах. Это особенно очевидно в сегодняшнем Пекине, где многочисленные архитекторы-звезды соперничают друг с другом, создавая одну за другой все новые спектакулярные постройки - от здания Национальной пекинской Оперы по проекту Поля Андре [Paul Andreu], с его тремя зрительными залами, собранными под единым титановым куполом (2006), до экспрессивно-головоломного здания Пекинского национального стадиона по проекту Херцога и де Мерона [Herzog & de Meuron], которое планируется завершить к Олимпийским играм 2008 года.

Трудно представить себе иконическое здание, способное по своим колоссальным размерам, конструктивной рискованности и извращенной форме сравниться со спроектированным Ремом Колхасом [Rem Koolhaas] 70-этажным небоскребом для пекинской штаб- квартиры Китайского телевидения (CCTV). Угловатый трапециевидный силуэт этого гиганта венчает 70-метровая консоль, парящая в воздухе на высоте примерно 230 метров. Технологическая претенциозность постройки вызывает ассоциации с Эйфелевой башней и проектами «горизонтальных небоскребов» Лисицкого (1924), которыми она, судя по всему, вдохновлена в наибольшей мере. Однако разбалансированная асимметричная композиция, далекая от структурной ясности как Эйфелевой башни, так и «анти-небоскреба» Лисицкого, вкупе с достаточно случайным местоположением кол- хасовской телевизионной мегаструктуры, лишают ее какого-либо урбанистического или символического смысла, - за исключением разве что невиданной по масштабу манифестации манипулятивной власти медиа над общественным сознанием. После строительства и запуска в эксплуатацию этого здания под его крышей разместится около 10 000 специалистов, которые будут непрерывно готовить к эфиру программы 250 телевизионных каналов, суммарная аудитория которых составит порядка миллиарда человек.

Характерным симптомом нашего «общества спектакля» является также соперничество между крупными городами за сомнительную славу обладателя «самого высокого здания в мире», которое приводит к появлению небоскребов куда большей высоты. Не дотягивая еще даже до статуса полноценного города, Дубай стал одним из лидеров в этой гонке, обзаведясь 160-этажной башней Бурж-тауэр по проекту компании SOM. Пока экстравагантные проекты такого рода превращаются в обязательное правило для столиц развитых стран (примером может служить конкурс на штаб- квартиру Газпрома в Санкт-Петербурге 2006 года), в глобальных мегаполисах концентрируется все больше бедного населения, особенно в странах «третьего мира», где города продолжают усиливать нагрузку на свою и без того уже перегруженную инфраструктуру: население Мехико выросло до 22 миллионов, Пекин, Мумбай, Сан-Паулу и Тегеран подошли к рубежу в 20 миллионов, население Джакарты достигло 17 миллионов, Боготы и Каракаса- семи и пяти миллионов соответственно.

К этой статистике следует добавить тревожный прогноз, согласно которому в ближайшие годы в новые и существующие города на территории КНР должны переселиться 300 миллионов человек из сельских районов Китая. Трансформация такого масштаба может только ухудшить ситуацию с загрязненностью в азиатских городах, которые и так опережают по этому параметру другие города мира: к примеру, загазованность в Пекине уже сейчас в шесть раз выше, чем в среднестатистической европейской столице.

Со столь же тревожными последствиями в смысле перерасхода ресурсов, в частности роста потребления бензина, крупные города США, такие как Хьюстон (5 350 ООО), Атланта (5 050 000) и Феникс (3 850 000), продолжают терять население своих исторических центров и одновременно расширять пояс окружающей субурбии, практически не обеспеченной общественным транспортом. Негативные социо- экономические последствия такого способа освоения территори хорошо известны, даже если оставить в стороне тот факт, что ежегодно только в США более 1,2 миллионов гектаров природного ландшафта поглощается процессом субурбанизации безвозвратно. Дополнительным фактором дальнейшего усугубления этой ситуации является то, что сложившаяся в США система государственного субсидирования инфраструктурных проектов поддерживает развитие частного автотранспорта в четыре раза активнее, чем развитие автобусного или железнодорожного сообщения.

Помимо этой мрачной перспективы бесконечно растущей «мотопии» необходимо указать также и на позитивный эффект развития сферы информационных коммуникаций, которое, в частности, способствует повышению общего уровня архитектурного проектирования. Так, хотя субурбанизация в широком масштабе несет с собой все то же обезличивание, среднее качество здания, построенного по индивидуальному проекту, сегодня, пожалуй, стало выше, чем было 20 лет назад. Благодаря информатизации сегодняшние архитекторы имеют возможность постоянно равняться в своей работе на самые последние мировые достижения в области культуры и техники. Независимо от капризов архитектурной моды происходит непрерывный рост стандартов проектирования, который дает себя знать и в контекстуальных работах небольшого масштаба, и в крупных проектах международного значения.

Топография

В середине 1960-х и начале 1970-х годов выходят в свет две публикации, появление которых знаменует собой превращение топографии и устойчивого развития (sustainability) в сквозные темы средового метадискурса нашего времени: совместное влияние этих двух манифестов распространяется весьма широко не только в сферах ландшафтного проектирования и градостроительства, но и в архитектуре как таковой. Речь идет о тексте Витторио Греготти под названием «Территория архитектуры» (Vittorio Gregotti, II territorio di architettura, 1966) и тексте Яна Мак-Харга «Проектирование с природой» (Ian McHarg, Design with Nature, 1971). Каждый из них по-своему акцентирует важность интеграции антропогенных форм с природным ландшафтом. Поддерживая обращение Готфрида Земпера [Gottfried Semper] к теме примитивного жилища, Греготти интерпретирует разметку земной поверхности как первичный акт, учреждающий человеческий организованный космос на фоне хаоса природы; аналогичным образом он подчеркивает важность производства территории как локальной общественной формы (place-form), выделенной на фоне новой (второй) природы, возникновение которой обусловлено укрупнением пятен застройки до масштаба целых «урбанизированных регионов». Впервые Греготти реализовал этот принцип в проекте комплекса Университета Калабрии (Козенца, Южная Италия, 1973), который представляет собой линейную мегаструктуру, протянувшуюся сквозь обширное скопление участков сельскохозяйственного назначения. В отличие от Греготти, Мак-Харг занимает дистанцированную позицию по отношению к архитектоническому усилию, фокусируя свое исследование на более комплексном подходе к биосфере, который ставит себе целью усовершенствовать и поддержать сбалансированное взаимодействие региональных экосистем в широком диапазоне. Оба подхода, как становится ясно в ретроспекции, стремились предложить альтернативу бесконтрольному расползанию мегаполисов по всему миру. Сегодня их по-прежнему можно рассматривать как жизнеспособные стратегии, противостоящие превращению искусственной среды обитания в безграничную свалку из отдельностоящих, плохо соотнесенных друг с другом объектов, столь же далеких от реальных потребностей людей, сколь и от течения природных процессов.

Превратить понятие модификации территории в основу новой культурной дисциплины - это значит придать компенсаторный статус не только ландшафтному дизайну, как это делалось традиционно, но также и самой архитектурной композиции (built-form), которая, таким образом, начинает трактоваться как своего рода ландшафт или - с иной точки зрения - как нечто, столь тесно взаимодействующее с поверхностью земли, что ее уже невозможно отделить от окружающего ландшафта. Именно такое переосмысление ландшафта способствует в настоящий момент зарождению новой субдисциплины под названием «ландшафтный урбанизм», стратегическая установка и методы работы которой в корне отличаются от скомпрометировавшей себя практики застройки территории на базе генпланов. Как сказал в 2003 году ландшафтный архитектор Джеймс Корнер [James Corner], «в последние годы мы становимся свидетелями важного сдвига: каждая местность теперь трактуется как искусственный или естественный ландшафт и перестает восприниматься в качестве нейтрального «задника» - с более или менее выраженным скульптурным характером - для установки архитектурных объектов. Такое изменение угла зрения делает ландшафт в целом предметом для возможных трансформаций; перестав быть чем-то инертным, он теперь может проектироваться и превращаться в искусственный. Ландшафт стал местом концентрации приоритетных интересов и внимания архитекторов».

Эта расширившаяся перспектива позволила ландшафтным архитекторам не только успешно использовать навык создания проектов в широком спектре масштабов - от городского до регионального, но также продемонстрировать свою уникальную способность доводить подобные широкомасштабные инициативы до реализации в сравнительно сжатые сроки. Образцом такой успешной работы можно считать проект кампуса компании IBM в городке Солана, Западный Техас, который был осуществлен в 1992 году на участке площадью 320 га под руководством американского ландшафтного архитектора Питера Уолкера [Peter Walker] в сотрудничестве с архитекторами Ро- мальдо Гирголой, Рикардо Легореттой и Бартоном Маерсом [Romaldo Guirgola, Ricardo Legoretta, Barton Myers]. Уолкер охарактеризовал рекультивационный аспект этой инициативы следующим образом: «Выбранный участок давно перестал быть сочным лугом. Интенсивное сельскохозяйственное использование привело к потере почти половины плодородного слоя. Осталось лишь несколько красивых деревьев, которые как-то выдержали натиск агропромышленной эксплуатации. Чтобы исправить ситуацию, мы вынули оставшийся плодородный слой из-под каждой дороги, здания и автостоянки, собрали его и перераспределили по территории участка, - таким образом его толщину удалось удвоить».

Сходную по масштабу топографическую трансформацию Уолкер осуществил в проекте линейного парка Марина в Сан-Диего (1988), созданном в сотрудничестве с Мартой Шварц [Martha Schwartz]. Здесь территория вдоль одной из сторон существующей ветки легкого метро была преобразована в парк с экзотической субтропической зеленью. Во Франции ландшафтно-инфраструктурные проекты такого профиля стали в последнее десятилетие повседневной практикой: в этой европейской стране треть годового бюджета, выделяемого на организацию высокоскоростных межрегиональных перевозок и строительство локального легкого метро, направляется на ландшафтное обустройство, призванное интегрировать новые транспортные системы в существующую топографию. Типичным примером является проект Мишеля Девиня и Кристины Дальноки [Michel Deavigne, Christine Dalnoky] для новой станции TGV (французской сети высокоскоростных электричек) в окрестностях Авиньона (1995), а также целый ряд других подобных работ этого дуэта. В Авиньоне они подчеркнули вытянутую форму станции с помощью ряда платанов, а прилегающие автостоянки окружили липами, которые напоминают местные яблочные сады и, таким образом, обеспечивают мягкий органичный переход от станции к исторически сложившемуся ландшафту.

Несмотря на очевидный успех возникших в 1930-е годы типологий американского «парквея» и немецкого «автобана», развитие автотранспортных сетей за последние полвека далеко не всегда сопровождалось средовым дизайном соответствующего качества. В Европе исключением являются железобетонные виадуки и въезды в туннели, которые были спроектированы швейцарским архитектором Рино Тами [Rino Tami] для трассы в Тичино, соединяющей туннель Сан-Готтардо с итальянским пограничным городом Кьяссо. Эта работа представляет собой крупномасштабную и весьма кропотливую инфраструктурную инициативу, для реализации которой потребовался срок в 20 лет - с 1963 по 1983 год. В качестве примера более современных и более камерных работ такого рода стоит упомянуть достаточно экзотические «автошафты» (auto-scapes), созданные Бернардом Лассусом [Bernard Lassus] на северо-западе Франции: в одном из этих проектов автотрасса разрезает горный массив таким образом, что получается открытый геологический парк; во втором - над полотном дороги расположены узкие переходы, призванные сохранить существовавшие до строительства естественные маршруты передвижения животных.

В Германии искусственная культивация ландшафта как часть экологической политики распространилась уже почти на всю территорию. Показательной в этом отношении является история Эмшер-парка Петера Лаца [Peter Lats], который стартовал как выставочный проект на тему очистки и восстановления заброшенной промышленной территории, но за следующие 15 лет вобрал в себя соседние постиндустриальные участки и вырос в рекреационную зону регионального масштаба, растянувшуюся на 70 км вдоль берегов реки Эмшер. Существенно, что Карл Гансер [Karl Ganser], один из главных разработчиков Эмшерской «рекламационной» программы, постепенно пришел к выводу, что сегодняшний глобальный мегаполис в целом представляет собой одну из разновидностей подобных постиндустриальных территорий (brownfields), причем такую, которая в будущем потребует больше всего усилий для очистки от токсичных загрязнений и реадаптации.

Как показывают многие постройки Алвара Аалто [Alvar Aalto], крупные и сложные по программе здания вполне могут быть решены как естественное продолжение топографии участка. Такую цель несомненно ставил перед собой Артур Эриксон [Arthur Ericson] в проекте Робсон-сквер в Ванкувере (1983): мегаструктура, включающая залы судебных заседаний

и офисы муниципальной администрации, объединена здесь с многоэтажной подземной парковкой таким образом, что весь комплекс приобрел форму пологого террасного склона.

В центре этого склона, спроектированного ландшафтным архитектором Корнелией Оберландер [Cornelia Oberlander], расположен орнаментальный водяной каскад длиной 90 метров, стекающий по огромному стеклянному витражу, под которым расположен зал бракосочетаний. Эта монументальная ландшафтная композиция, протянувшаяся через центр Ванкувера, со временем стала важной композиционной осью, вокруг которой в течение десяти лет спонтанно группировались многочисленные офисные башни средней этажности. В этом смысле проект Робсон-сквер вполне можно считать катализатором городского развития - подобно нью-йоркскому Рокфеллер-центру, который в конце 1930-х годов стимулировал формирование плотной урбанистической ткани Манхэттена на прилегающих к нему участках.

Десять лет спустя похожая «каталитическая» мегаформа была построена в Барселоне по проекту Рафаэля Монео и Мануэля де Сола Моралеса [Rafael Moneo, Manuel de Sola Morales]. Комплекс, получивший название Л’Илла-блок, представляет собой шестиуровневую торговую галерею длиной 800 м, встроенную в невысокий горизонтальный параллелепипед, внутри которого размещены офисы и гостиница. Под обеими частями комплекса расположена многоуровневая подземная автостоянка, протянувшаяся на всю его длину. Расположенный на границе между заложенной Сердой [Cerda] регулярной сеткой традиционных барселонских кварталов и спонтанно сформировавшейся пригородной застройкой, комплекс служит переходным звеном, связывающим масштаб субурбии с масштабом исторического города. Благодаря своему ступенчатому профилю здание воспринимается как важный средовой ориентир и архитектурная достопримечательность - особенно если смотреть на него с высоты пригородных холмов. Этот проект стал убедительной практической реализацией сформулированного Моралесом принципа урбанистической акупунктуры: этим термином он обозначает стратегически ограниченное вмешательство в городскую ткань, продуманное и запрограммированное таким образом, чтобы внести четкое локальное усовершенствование и при этом открыть путь для дальнейшего развития. В отличие от распространенной практики строительства огромных пригородных шопинг-центров, которая приводит к исчезновению традиционных небольших магазинов вдоль уличного фронта, Л’Илла- блок, наоборот, поддерживает стихийно сложившуюся цепочку коммерческих точек на уровне улицы, усиливая тем самым и общий торговый фасад проспекта Авенида-Диагональ.

Метафора «урбанистической акупунктуры» была использована также бразильским архитектором-политиком Жаме Лернером [Jaime Lerner] для характеристики осуществленной им на посту мэра города Куритиба программы организации в этом городе эффективной системы общественного транспорта. Среди инновационных аспектов программы, реализация которой проходила с 1973 по 1992 год, следует выделить применение «двухпалубных» автобусов на 100 человек в сочетании со специальными полностью остекленными посадочными площадками, обслуживающими одновременно оба уровня автобуса. Сегодня эта сеть включает 72 км магистральных маршрутов и множество локальных ответвлений. За тот же двадцатилетний период администрация под руководством Лернера сумела существенно расширить спектр предоставляемых городскими службами услуг в сферах здравоохранения, образования, снабжения продовольствием и удаления отходов. За тот же период, несмотря на утроение численности населения, им удалось увеличить площадь зеленых насаждений в расчете на одного жителя в сто раз (до 52 м2 на человека) и соединить озелененные участки в непрерывную сеть, охватывающую всю территорию города. Аналогичная программа, сочетающая усовершенствование обслуживающей инфраструктуры с введением скоростного автобусного сообщения, была реализована позднее в Боготе (Колумбия) в годы преемственного правления Энрике Паналосы и Антанаса Мокеуса [Enrique Panalosa, Antanas Mokeus].

Устойчивое развитие

В своем исследовании «Десять оттенков зеленого: архитектура и естественный мир» (Теп Shades of Green: Architecture and the Natural World, 2000-2005) Питер Буханан [Peter Buchanan] дает аналитическое описание десяти образцовых «зеленых» зданий и формулирует десять принципов, которые встречаются в большинстве примеров «устойчивого» (sustainable) подхода в архитектуре: от оптимизации естественной тени, света и вентиляции до использования естественных возобновляемых источников энергии; от минимизации отходов и загрязнений до снижения объемов энергии, затрачиваемой на производство строительных материалов. По его словам, «наимение энергозатратным материалом является дерево, на производство которого уходит примерно 640 киловатт-часов на тонну. Соответственно, наиболее «зеленым» материалом следует считать дерево, срубленное в возобновляемых посадках. Самым близким к дереву по экономии вложенной энергии является кирпич, затраты на производство которого выше в четыре раза (4х); затем идут бетон (5х), пластик (6х), стекло (14х), сталь (24х), алюминий (126х). Здание с большой долей алюминиевых компонентов едва ли может быть «зеленым» с точки зрения полной стоимости его жизненного цикла, - независимо от того, насколько оно является энергосберегающим».

Подобная статистика не может не наталкивать на размышления, так же как и тот отрезвляющий факт, что на энергоснабжение застройки в развитых странах тратится 40% всей потребляемой энергии, и еще примерно столько же уходит на автомобильное сообщение и авиаперевозки. Большую часть энергообеспечения населенных пунктов - 65% - отнимает электрическое освещение; следующими по объему потребления идут кондиционирование и работа цифрового оборудования. Не менее показательным является также то обстоятельство, что огромную часть отходов в современном мире стабильно составляет строительный мусор: в США это примерно 33% от всего среднегодового объема мусора, образующегося в городах.

На фоне этой удручающей статистики рекомендации Буханана носят подчеркнуто культурный характер: в частности, он поддерживает антиэргономический принцип строительства «долговечно-многоцелевых» сооружений (long life/loose fit). Спонтанно следуя этому принципу, наши предки в XVIII и XIX веках создавали доставшиеся нам в наследство вместительные каменные постройки, большинство из которых оказалось совсем не трудно приспособить под новые функции. При нынешних минимизированных пространственных стандартах и нашей приверженности парадоксально негибким, «легковесным» строительным типологиям достичь такого рода непреходящей ценности сооружений оказывается довольно трудно.

Буханан настаивает на том, что каждое здание должно быть тщательно вписано в свой контекст. В связи с этим он призывает архитекторов уделять таким «интерактивным» факторам, как микроклимат, топография и местная растительность, не меньшее внимание, чем функциональным и формальным аспектам, с которыми в основном имеет дело стандартная архитектурная практика. Его восьмой принцип акцентирует решающее значение общественного транспорта для поддержания экологического баланса территории. Расползание автомобильной субурбии (urban sprawl), независимо от того, насколько «зеленой» она является сама по себе, не может быть оправданным, если учесть объемы энергии, затрачиваемой на передвижение на машине из дома на работу и обратно, а также вред, наносимый в связи с этим окружающей среде. В качестве альтернативы этому энтропийному сценарию Буханан рассматривает плотное поселение с развитой системой общественного транспорта, подчеркивая преимущества этой модели для здоровья людей и ее экологическую устойчивость.

В завершение этого краткого очерка экологической архитектуры нельзя не упомянуть основанную на научных исследованиях практику мюнхенского архитектора Томаса Херцога [Thomas Herzog], создателя павильона Халле-26 для Ганноверской ярмарки 1996 года. В этом проекте, осуществленном с участием знаменитого инженера Йорга Шлайха [Jorg Schlaich] как консультанта по конструкциям, удалось добиться гармоничного союза экологии и архитектоники: выбор вантового покрытия определен здесь необходимостью быстрого возведения в той же мере, что и средо-климатическими преимуществами его поперечного разреза. Каждый из трех пролетов, ширина которых достигает 60 м, перекрыт по вантам, прикрепленным к четырем поперечным рядам фермообразных спаренных опор; высота трех рядов равна 30 м, а последнего четвертого ряда - несколько меньше. По вантам уложено два слоя деревянного настила с прокладкой из гравия, который увеличивает вес конструкции и придает ей стабильность. Приподнятый с одной стороны профиль покрытия каждого пролета обеспечивает естественную тягу, благодаря которой нагретый и отработанный воздух постоянно выходит через отдушины у верхнего края, а на смену ему приходит свежий и прохладный воздух, который засасывается в помещение через треугольные стеклянные воздухозаборники, подвешенные к опорам. В ночное время внутренняя поверхность покрытия выполняет функцию отражателя искусственного освещения, а днем необходимое количество солнечного света обеспечивается встроенными в покрытие плоскими зенитными фонарями с фильтрующим слоем.

Неудивительно, что в такой стране, как США, где 2% мирового населения расходует 20% добываемых в мире ресурсов, многие предпочитают отрицать факт глобального потепления и его прямую связь с растущим потреблением невозобновляемых источников энергии. Это отрицание выражается, среди прочего, в нежелании американского правительства установить прогрессивные экологические нормативы и контроль за их исполнением в строительной практике. Как ни странно, некоторые архитекторы даже поощряют эту недальновидную политику на том основании, что экологические требования ограничивают их творческую свободу. Такую позицию следует признать столь же реакционной, сколь и извращенной, поскольку именно симбиотическое соответствие требованиям климата и контекста было неизменным стимулом для тектонической инновации в архитектуре на протяжении всей ее истории, - именно на его основе возникла не-инструментальная средовая культура, а вовсе не наоборот.

В конечном итоге - если шагнуть за пределы архитектурной теории - проблема устойчивого развития вынуждает нас поставить вопрос о том, является ли капитализм в целом способным к такому развитию. Мартин О’Коннор говорит по этому поводу следующее: поскольку планета материально конечна, эта конечность необходимо полагает предел процессу аккумуляции капитала. В этом и состоит факт, который не хотят замечать представители нашего широко разрекламированного общества потребления. Однако рано или поздно - и скорее раньше, чем позже - этот факт встанет перед нами во весь рост в виде полного исчезновения океанической рыбы, истощения запасов пресной воды, таяния полярных льдов и параллельной гибели плодородных земель от засухи и т.д. до бесконечности. Такими будут первые горькие плоды нашей неуступчивой гордыни.

Компания Клипсо Юнион, официальный поставщик продукции Clipso в Украину и страны СНГ

Clipso.ua

Запущен обновленный сайт компании "Клипсо Юнион" по адресу clipso.ua. Добро пожаловать!

Вызов замерщика

Вызвать замерщика

Поиск

Экологичность

Согласно экологическим нормам Франции, продукция Clipso практически не содержит вредных веществ и соединений.