г. Киев
пр. Московский 8, офис 316

тел.: (044) 237-18-47
Главная Наши работы Вопрос - Ответ Контакты

Территория архитектуры

Цель второй части нашей книги - исследовать общую технологию порождения антропо-географического ландшафта в ее архитектурном аспекте, то есть выяснить, какие проблемы выходят на первый план, если считать нашу работу как архитекторов работой над средовыми ансамблями всех возможных типов протяженности и масштаба.

Мы начнем с обзора комплекса проблем, которые ставит перед архитектурой избранный нами подход: наш анализ будет представлять собой особого рода проект или эксперимент, отталкивающийся от попытки реинтерпретировать в архитектурном ключе все физическое пространство земли, освоенное человеком не только путем создания эстетически значимых и полезных объектов, но и путем придания эстетического смысла совокупностям явлений, чье присутствие в мире, так сказать, не обусловлено нашим непосредственным воздействием. Нашим основным инструментом будет понятие ландшафта во всей его многозначности: даже если чаще всего мы будем говорить о ландшафте целых обширных территорий, это будет лишь одним из конкретных аспектов нашего обращения к категории ландшафта как такового, которое представляется нам исключительно важным, новым и полным особого смысла способом обсуждения проблемы архитектурной формы независимо от конкретного масштаба.

Такой подход не претендует на немедленную практическую эффективность, однако, как представляется, создает необходимую предпосылку для дальнейшей более детальной разработки целого ряда специализированных формальных методик и решения самых разных практических задач.

Предположив возможность центрировать наше исследование на понимании ландшафта как архитектурной формы, мы должны будем сделать некоторые уточнения относительно антропогеографической значимости архитектурного вмешательства и проблематики, возникающей в связи с рассмотрением этого вмешательства в его формальном аспекте. В частности, нам необходимо будет раскрыть и развить понятие территориального планирования - вплоть до его вероятной смысловой мутации - с одной стороны, в направлении дизайна, а с другой - в направлении ландшафтного проектирования (в английском значении термина landscapes). За пределами собственно архитектуры нам следует обратиться в первую очередь к трем областям научных изысканий, которые могут предоставить полезные для нашего направления исходные данные.

Первая из них - это дисциплина, по своему историческому призванию занимающаяся описанием физической среды в масштабе крупных территорий, а именно география. Сведения, которые может предложить нам география, весьма многочисленны и обладают неоспоримыми качественными достоинствами.

При этом, чтобы наладить продуктивный междисциплинарный диалог и закрепить за «архитектурой тотальной среды» ее собственную, специфическую область анализа и применения, нам все же необходимо принять во внимание границы концептуального поля научной географии. Пьер Жорж посвятил вступительную часть своей недавней книги «Активная география» (Pierre George, Geographie Active, 1964) общему обзору различных течений в географии начиная с идей Александра фон Гумбольдта, включая теорию географического детерминизма и момент формирования союза географии с историей, и заканчивая доктриной Landschaft. В качестве альтернативы прикладной географии, распадающейся на отдельные специальные разделы, Жорж предложил ввести новую научную дисциплину, объединяющую описание потенциальных (динамических) свойств «географических регионов» с артикуляцией всех тех уровней и механизмов взаимодействия между ними, которые существенно влияют на состояние физической среды?.

Исходя из утверждений самих географов и не касаясь пограничных областей, которые могут с успехом оставаться общими для географии и архитектуры, за этой последней остается признать методом исключения как минимум два специфических блока задач. Первый может быть определен в терминах масштаба: начиная с некоторого уровня приближения точное и индивидуализированное описание объекта в среде достигается только с помощью инструментов технических дисциплин, среди которых, кроме строительства как такового, важное место принадлежит архитектуре.

Второй блок, напротив, не связан с проблематикой масштаба, однако высвечивает наиболее принципиальное различие между двумя дисциплинами, характеризуя географию как дисциплину описательную, а архитектуру - как проектную. География не выдвигает предположений; она, так сказать, является наукой о уже наличествующем в пространстве, даже когда она исследует его строение и внутренние взаимосвязи. Более того, по отношению к формальным аспектам этого наличествующего материала, относящимся к его значению или культурной индивидуальности, география обычно проявляет безразличие. Если рассуждать в терминах семиотики, то география, даже когда она работает со средовыми знаками, как в синтагматическом, так и в парадигматическом плане, вовсе не имеет в виду их ценность как элементов эстетической коммуникации.

Ландшафт как эстетический объект

Соответственно, вторая дисциплинарная ветвь, призванная послужить опорой в нашем анализе, это те новые художественные практики, которые обеспечивают развитие средств эстетической коммуникации, предлагают новые возможности построения визуальной формы и обнаруживают способность воплощать в ней временную и пространственную динамику, задаваемую географическим измерением. Продвижение в этом направлении имеет смысл при соблюдении двух условий. Первое - признание того, что антропогеографический ландшафт в определенном ракурсе может являться эстетическим объектом; второе - установление специфического различия между теми эстетическими действиями, которые оказывают влияние на форму территории, и теми, которые мы привыкли считать чисто визуальными.

Отсюда возникает, в первую очередь, возможность прочтения и переоценки существующего ландшафта, а следовательно - возможность работы с ним, придания ему иного смысла, переведения его на новый уровень. Как и язык, окружающая среда является результатом совместных усилий воображения и коллективной памяти, раскрывающихся и воплощающихся посредством произведений, которые создаются субъектами в ходе их столкновения с определенным образом жизни и, таким образом, с обществом.

С точки зрения эстетики проблема ландшафта была поставлена Розарио Ассунто: «Первое различие, на которое здесь необходимо указать, - пишет он,- это различие между ландшафтами, чье материальное существование, равно как и эстетическое бытие, являются результатом деятельности человека, и ландшафтами, чье эстетическое бытие происходит не из процесса воздействия, но из того, что можно назвать присвоением смысла уже существующему: посредством открытия, как принято говорить, эстетических качеств объектов, которые раньше были простыми явлениями природы. Обозначив это различие, мы затем должны разграничить, с одной стороны, рукотворные ландшафты, в которых эстетическое существо с момента их возникновения неразрывно сплетено с материальным согласно продуманному художественному намерению, и, с другой стороны, те, в которых художественность является скорее сопутствующим эффектом процесса их формирования, и конечное предназначение которых мыслится в категориях, отличных от эстетической»3.

Для нас, как для практикующих архитекторов, это рассуждение влечет за собой следующий интересный вопрос: каким образом наше восприятие ландшафта становится эстетическим, каким образом ландшафт приобретает фигуративно-художественное качество пейзажа?

Происходит это, как нам представляется, двумя существенно отличными друг от друга путями. К первому, достаточно редкому, относятся все сценарии прямой символизации, объединяемые понятием мифа: каждый раз, когда некое сообщество выбирает какой-либо участок в качестве символического места, оно видит в нем ценность, отличную от природной - даже тогда, когда место становится олицетворением природных сил. В результате место становится в полном смысле объектом, определяется в качестве «фигуры» своего окружения. Место, артикулированное как монумент, священный лес или запретный участок (история топонимики дает прекрасную картину формирования смыслов, придаваемых конкретным местам), подтверждает своей незыблемой локализацией особое отношение с территорией и почвой, наглядно репрезентирует все свое географическое окружение*3.

Второй путь символизации - непрямой, состоящий в постепенном выделении тех или иных частей пейзажа из контекста и сообщении им различными средствами специфической предметности, благодаря чему ландшафт в целом начинает распознаваться как фигуративная картина.

Мы указываем здесь на те роли, которые играет в придании ландшафту фигуративное, с одной стороны, качество, то есть правдивость, а с другой - количество, то есть обширность и множественность репрезентации. Живопись, фотография, киносъемка, фотограмметрия - фундаментальные инструменты концептуализации ландшафта через наглядную репрезентацию. Они стремятся обнаружить и выделить его структурный характер посредством интерпретации или специфического ракурса рассмотрения, но также и за счет количественного умножения его отпечатков и их распространения, вплоть до разрушения стереотипов, которые прежде позволяли нам, жителям города, воспринимать и использовать ландшафт «ложным» образом, в качестве того, чем он не является, - например, как личное переживание, место личной встречи с вечными ценностями природы. Ландшафт Нью-Йорка стал не только известным, но и наглядно представимым для каждого благодаря десяткам кинодетективов, в которых город использовался как декорация для действия. Открытки с приветами из Неаполя сводят городской ландшафт к небольшому набору китчевых, но фундаментальных схем: залив, Везувий, трущобы, мандолины; все это вызывает в памяти, пускай и на примитивном уровне, реальную картину.

Мобилизуя средства, свойственные в целом литературному описанию, поэтическому творчеству или журналистскому репортажу, представление пейзажа как эстетического объекта в картине, романе или в поэзии придает ему «необычность», в какой-то степени искажает его, но также и раскрывает.

Однако на другом уровне - это завоевания новых точек зрения на реальность, которые активно трансформируют сложившиеся структуры нашего мировосприятия в сторону более сложной артикуляции и более широкого охвата.

Мы хорошо знаем, что ландшафт, и не только антропогеографический (за исключением разве что голой пустыни), всегда имеет историческую конструкцию, конкретную в своих направлениях и ограничениях: мы в состоянии узнать тосканский пейзаж и отличить его от швабского, даже если они одинаковы с точки зрения физической географии, потому что история человеческой деятельности на этой географической канве терпеливо и последовательно строила его как культурно определенный ландшафт.

Наше восприятие ландшафта всегда имеет историческую конструкцию, и, таким образом, география всегда обусловлена нашим культурным опытом, трансформирующимся за счет освоения новых точек зрения и новой динамики наблюдения, новых коммуникационных систем, новых стратегий самоопределения групп и субъектов, других новых значений, которыми нагружается наше представление о мире в силу изменений научно-теоретических концепций природы, материи, пространства, а также благодаря достижениям современного искусства в выработке нового, более разнообразного и художественного взгляда на окружающую действительность. Доминирующая ныне система визуальной организации вещей наиболее экономным и техничным способом (даже если в сфере архитектурного формообразования все еще сохраняется некая историческая специфика) должна освободить место для вариантов их организации, предлагаемых представителями визуальных искусств, - о чем мы постоянно, пусть и не прямо, будем рассуждать на протяжении всей этой работы.

Теории формальных аспектов города

Третья группа дисциплин, с которой мы должны считаться, разворачивает свою деятельность вокруг проблемы формы города, занимаясь исследованиями и экспериментами по структурному упорядочиванию архитектуры в общегородском масштабе. Город - это наиболее значительный результат усилий человеческой цивилизации по полной трансформации природной среды, наиболее радикальный переход от состояния природы к состоянию культуры, сопровождающийся формированием особого «микроклимата», специально приспособленного для развития основополагающих для жизни человека отношений. Согласно позиции, из которой мы исходим, градостроительство представляет собой определенный способ структурирования одной конкретной материи (а именно городской ткани),-способ, присущий строительству, но не только ему. Однако, если мы углубимся в эту материю, она предстанет перед нами во всей необыкновенной сложности своей внутренней структуры и функции,-она окажется состоящей из множества разнородных элементов, обладающей уникальной способностью к фиксации и накоплению исторических знаковых слоев, а также ценностей, превозносимых и связываемых обществом с теми или иными комплексами знаков. Таким образом, эта материя не может быть определена исключительно как эпифеномен строительства, ибо еще в большей степени, чем пространственная среда регионального масштаба, она впитывает в себя культурные ценности и значения. Несмотря на неудобства и трудности, несмотря на неистовое ускорение, которому подвергается житель мегаполиса, город был и остается центром, как в качестве желаемого места жительства, так и в качестве средоточия цивилизационного прогресса. За счет соответствия каким фундаментальным потребностям городу удается сохранять подобный статус? Схематично эти потребности можно описать в терминах максимизации выбора и расширения возможностей взаимодействия: из всех известных нам систем организации жизни город в наибольшей степени благоприятствует тому, чтобы сократить до минимума социальный контроль, обеспечить свободу деятельности (в смысле выбора работы, поддержки со стороны профсоюзной организации и т. п.), повысить социальную мобильность, сделать более разнообразным выбор услуг и развлечений, усовершенствовать системы образования и здравоохранения. Кроме того, город каким-то образом дает своему обитателю возможность ощущать себя главным героем развития, переживать свою принадлежность (пусть и иллюзорную) к центру событий, к исторически привилегированному участку территории, чувствовать себя выразителем смысла существования своей социальной группы.

Кроме личного и социального взаимодействия в пространствах коммуникации, работы, товарного обмена (пусть даже этот последний фактор провоцирует жаркие дискуссии в современной социологии), в городских агломерациях открываются максимально широкие возможности для интеллектуального прогресса и, следовательно, трансформации.

Значительное число географических исследований концентрируется, кроме того, на изучении города как места первого географического опыта большей части человечества, места концентрации и исходного установления значения окружающего географического региона, а также действенной модели представления комплекса социальных событий.

В данном случае мы исследуем город в одном, достаточно специфическом и ограниченном аспекте: а именно как картину (фигуру) города,- в той мере, в которой она является одной из сторон проблемы фигуративной картины территории. Исследования на эту тему представляют собой особенно важный раздел исследований о картине физической среды, ибо здесь никак нельзя обойти вниманием ни глубину исторического развития, ни широту спектра современных мнений. Разумеется, любой современный исследователь основ фигуративного представления города должен быть многим обязан работам Кевина Линча, Дьёрдя Кепеша [Kevin Lynch, Gyorgy Kepes] и их коллег из Массачусетского технологического института. Вклад Линча в разработку этой темы слишком обширен, чтобы его можно было изложить кратко, однако для продолжения нашего разговора стоит попытаться схематично представить некоторые его аспекты.

1. Линч основывает концепцию фигуративности (как ясности ориентирования и прочтения, но также и как потенциальной читабельности) на базе различения внутри знака, - между, с одной стороны, значением, а С другой - идеей идентичности и формальной структурой: последние два компонента составляют «внутреннюю роль формы».

2. Эта фигу рати вность - как материал, поддающийся развитию и особой проектной проработке,-организована Линчем в виде пяти взаимосвязанных друг с другом оперативных схем (траектории, референты, маргиналии, узлы и кварталы).

3. Теория фигуративности разрабатывается Линчем в соответствии с позицией конкретного, социологически определенного пользователя - без обращения к вопросу об историчности такого восприятия, о механизмах его изменения во времени, а также о его месте внутри системы культуры в целом.

В стремлении преодолеть одно из важных теоретических препятствий - а именно проблему культурно-исторических ценностных содержаний среды - Линч выделяет и фиксирует имманентную внутреннюю ценность структуры как независимую, самодостаточную составляющую завершенной целесообразной формы с ее комплексным культурноисторическим значением. Отталкиваясь от статистических данных о поведении пользователя и от определения специфики городского восприятия в сравнении с другими его типами (насколько оно возможно), он обособляет и акцентирует ясность и читабельность картины города в качестве самостоятельной внутренней ценности этой картины. Проделав это, он предлагает ряд инструментов, с помощью которых можно приблизиться к сравнительному измерению этой ценности.

Такой остроумный вариант решения проблемы фигуративности, один из наиболее передовых на сегодняшний день, все же слишком ограничен для того, чтобы претендовать на исчерпывающее описание нашей эстетической экзистенции, и уводит нас в сторону от проблемы культурно-исторических содержаний, принижая значение связи между схемой нашего восприятия и богатым разнообразием смыслов, которые актуализируются в структуре города скорее в порядке реорганизации уже существующего материала, чем создания нового.

При этом не стоит упускать из виду значение двух приложений к книге «Образ города», в которых Линч представил данную концепцию. В первом приложении, основываясь на экспериментальной психологии, он постарался доказательно обосновать важность (в том 207 числе функциональную) проблемы ориентирования, то есть алгоритма определения своего местонахождения и направления движения. Во втором приложении, проверяя эффективность этой концепции по отношению к различным культурным контекстам, Линч, что очень важно для нас, ввел принцип корреляции ландшафт-общество и рассмотрел ряд ее разновидностей, выявленных антропологией в различных культурах.

В рамках нашей сегодняшней общественной модели растущая универсализация культуры, распространение общепринятых символов, технический прогресс и все более легкое перемещение на значительные расстояния, безусловно, делают людей все менее восприимчивыми к среде конкретного города и окружающей территории - или, по крайней мере, существенно ослабляют связь между физической средой и культурой социальных групп. Однако в обозримом будущем, даже весьма расплывчато очерченном и обобщенном, среда все же не потеряет своего определяющего значения в том, что касается течения и развития жизни в ее разнообразных функциях; поэтому поиск оптимального выражения этих функций был и остается насущной задачей всякого, кто занимается формой территории.

Как архитекторы, мы должны в первую очередь задать себе следующий вопрос: насколько важным является визуальное измерение города, и можем ли мы каким-то образом его упорядочить? Какова связь, если такая связь вообще существует, между теми целями, которые ставит перед собой общество, и формой города, территории?

Для прояснения отношения форма- целесообразность имеет смысл процитировать статью того же Кевина Линча и Ллойда Родвина, которая вышла в свет в 1958 г. на страницах Журнала Американского института планировщиков под заглавием «Одна теория городской формы» и которая уже успела стать классикой.

В ней предлагалось проанализировать городскую форму с точки зрения ее отношения к широко понимаемой целесообразности. Чтобы стать частью намеченной классификации, форма должна была удовлетворять следующей системе требований: 1) иметь значение в масштабе города; 2) включать в себя физическую форму и распределение видов деятельности без их смешения; 3) быть приложимой к любым типам городских поселений; 4) обладать значимой целесообразностью; 5) быть интеллигибельной.

В этой же статье различались системы потоков и полезные пространства, а также перечислялись требующие учета физические объекты, для систематизации которых (по физическому типу, но we по типу использования) вводились следующие классы и параметры: 1) типы элементов; 2) количество; 3) плотность; 4) зернистость; 5) полярная организация; б) общее распределение в пространстве. На этой основе предлагалась определенная аналитическая система прочтения города и соответствующий способ построения иерархии целесообразности, а также способ оценки координации между целесообразностью и формой. В завершающей части авторы выражали сомнение по поводу возможности (и практической полезности) применения данной научной модели к реальному поселению - по причине сложности реальных взаимосвязей, а также неадекватности предложенного метода перед лицом свободы выбора ценностных ориентиров: в конечном счете, он подвергал учету и анализу только существующие вещи, оказываясь несостоятельным в предвидении и оценке сценариев будущих трансформаций.

Эти размышления о возможности изолированного изучения формы города (и их последующее развитие) послужили толчком для развития теории гештальта в применении к задачам визуального дизайна,-теории, которая была выдвинута Дьёрдем Кепешем во время его работы в Массачусетском технологическом институте и изложена им в ряде статей. Здесь Кепеш вновь первым делом обсуждает возможность анализа морфологии города в терминах теории знаковых систем. Город, отмечает он, не является сплошной тканью, но характеризуется присущей ему структурой распределения значений; эта структура подразумевает процедуры, направленные на ее идентификацию (посредством симуляций, мутаций и акцентировок), и, будучи распознанной, также процедуры выбора соответствующих действий в пределах того или иного заданного масштаба. Исходя из этого,

В качестве проводника традиции Баухауза следует упомянуть Ласло Мохой-Надя (Laslo Moholy-Nagy, Vision in motion, Chicago, 1947), родоначальника исследований о восприятии как новой тематике в сфере визуальных искусств, написавшего на эту тему множество книг. См. также: Gyorgy Kepes, The new Landscape, Chicago, 1956; серию под его редакцией "Vision and Value”.

В трактовке Кепеша, как и в других более поздних работах по проблеме фигуративной картины города, интересно отметить последовательное возрастание значимости связей, включая прямое и дистанционное общение, транспорт (пользователь в движении и машины в движении), постоянные смещения и мутации городского ландшафта, а также разного рода технические потоки (электрические, гидравлические, энергетические), питающие городскую ткань. Частота, ритм, свет, смещения - все это эффекты непрерывного движения этой ткани, которые постепенно становятся управляемыми в формальном плане.

Морфологическая динамика территории

Трансформация картины ландшафта во времени бывает вызвана климатическими и сезонными изменениями, процессами колонизации и освоения, возвратным наступлением стихии на культурное пространство (пустыня, засыпающая города, или затопление больших территорий), разрушительными войнами, политическими, экономическими, административными изменениями и т.п. Однако в более широком смысле она связана со становлением общей фигуративное, которая создается начиная с появления первых очагов технологического вмешательства, в ходе сознательной и преднамеренной эксплуатации данной территории. Очевидно, что за последние сто лет такой тип трансформации приобрел не только повсеместное распространение, но и ускоренный темп, ставший самым характерным его аспектом.

Всего за пять лет строятся голландские полдеры и осваиваются обширные пустыни; водохранилище при гидроэлектростанции за несколько лет меняет конфигурацию целой долины; всего за несколько месяцев можно перерезать каналом перешеек между океанами. Энергоресурсы можно доставлять куда угодно в почти неограниченных количествах. Уже сейчас стоит задуматься о будущих системах контроля климата, которые положат начало еще более быстрым и масштабным изменениям.

Население, кроме того, может перемещаться, познавать мир и сравнивать все со все увеличивающейся скоростью. Прямая связь между местом, производством и потреблением, характерная для земледельческих обществ, перестала существовать.

Базовой констатацией для нас должно послужить признание постоянно ускоряющейся редукции человеком природы к культуре с целью функционально и продуктивно использовать эту природу, признание непрерывной и последовательной глобализации человеческих ценностных систем, рассматривающих естественную природу в качестве материального ресурса. Утверждение общественных ценностей лишает «место» его былой значимости посредством технологизации ландшафта, то есть стирания его характерных черт в угоду оперативной логике экономической деятельности, которая приобретает все более надрегиональный характер. Рост числа новых участков, подвергшихся антропогенному воздействию, продолжается, несмотря на увеличение плотности существующих поселений и соответствующее освобождение ранее освоенных территорий для альтернативного использования. В результате ландшафт в целом становится объектом формальной реорганизации, в то время

как традиционно понимаемая городская среда оказывается лишь одним из его характерных частных аспектов.

Ускорение,распространение и накопление такого рода изменений окружающей среды на всех возможных уровнях, и главным образом на географическом, ставит архитекторов перед необходимостью разработки соответствующего проектного инструментария, ранее практически не существовавшего. Сегодня архитекторы, как правило, вынуждены делегировать выработку сценариев масштабных трансформаций на региональном уровне представителям других (технических и экономических) дисциплин, и потому они не в состоянии ни контролировать их последствия, ни тем более направлять их в нужное русло. На данный момент мы не в состоянии противопоставить этой пространственной экспансии и ускорению изменений никаких новых профессиональных методов формального структурирования и проектирования в крупном масштабе, довольствуясь исключительно механическим переносом и масштабным раздуванием прежних схем. С другой стороны, на всех уровнях проектирования и планирования наблюдается последовательный отказ от целого ряда методов и средств, которые играли важную роль в области градоустройства вплоть до XIX века, пусть и в меньшем масштабе, - например, от методов садово-паркового искусства и организации связи между городом и природой, которые разрабатывались европейской архитектурой начиная с эпохи барокко.

Традиция Landscape и защита ландшафта природы, превращенной с помощью дизайна в дополнение архитектуры, и не просто с идеей эстетически обособленного или символического места, целиком артикулированного проектными средствами, но с элементом города, который диалектически связан со строениями и который сам по себе должен быть пригодным к использованию. По существу, вокруг этой последней идеи, хотя и в совершенно ином идеологическом контексте, происходит выделение Landscapes качестве отдельной дисциплины. Современное понимание Landscape сформировалось в полемике, которую вела англосаксонская культура против formal garden (Кент, Браун) во второй половине XVIII века.

Дискурс о «декоре города» становится актуальным в эпоху классицизма - при учреждении «комиссий по украшению», которые занимались внешним видом города. Наиболее фундаментальной монографией на эту тему является:

Зитте К. Художественные основы градостроительства. М.: Стройиздат, 1993 (Ориг. издание: Вена, 1889). Что касается проблемы взаимосвязи города и природы внутри городской структуры, см. главы «Сикст V и планировка барочного Рима» и «Планировка в пространстве» в кн.: Гидион 3. Пространство, время, архитектура. М.: Стройиздат, 1984 (Ориг. издание: Harvard University Press, 1951).

Положения, выработанные в ходе этой полемики, широко применялись в эпоху романтизма и имели разнообразные истоки, включая просвещенческий миф о «добром дикаре», открытие культур Китая и Японии, литературу о путешествиях. Свой вклад сюда внес и рост колониальных сношений, за счет которого местная природа обогащалась экзотическими коннотациями (воспоминания о лесе, о диком месте). В конечном итоге, и как нам кажется, в этом-то и суть вопроса, все это вело к поиску «гения места», к признанию в качестве ценности того, что является особенным, уникальным, характерным, живописным, типическим. Этот импульс помог архитекторам признать природу в качестве самостоятельной ценности и привел к сближению понятия природы с понятием фигуративного пейзажа.

Такому итогу способствовала также критика экспансии и вырождения исторического города в промышленную эпоху.

Пространство, зелень становятся в городе редкостью, что приводит к растущему осознанию их ценности. С одной стороны, природа проникает в город в форме общественного парка, с другой - город стремится полностью погрузиться в природу, чтобы возродиться - гигиенически и идеологически - в качестве города-сада.

В ходе дальнейшего поворота внимания к ландшафту возникает общественная практика его охраны, определяющая на законодательном уровне механизмы выявления, описания и защиты природного достояния (в действительности почти всегда недостаточные), - одним из ранних примеров этой практики становится основание первых национальных парков (Hot Spring, США, 1832; Gran Paradiso, Италия, 1922). Делается это, в первую очередь, в порядке противостояния строительным и земельным спекуляциям, пагубность которых дополняется теперь такими новыми явлениями, как массовый туризм и летний отдых (режим коммерческой эксплуатации ландшафта, который следует за его открытием и изучением, когда исследовательское любопытство перемещается на другие объекты). Одновременно Landscape, как искусство организации «не-построенного», продолжает развиваться и превращается в полноценную профессию со своим набором университетских курсов и сообществом специалистов.

За последние тридцать лет сформировалась и другая концептуальная традиция, которая выдвигает собственные предложения, касающиеся ландшафта, и последовательно развивает понятие «город-регион» - как с позиции необходимости концентрации городов, так и, наоборот, в духе теорий Мамфорда о региональной дисперсии. Эта группа исследователей также не разработала пока четкой теории фигуративности города- региона, не считая разве что некоторых предварительных положений из книги Гильберзаймера «Новая региональная сетка» [Ludwig Hilberseimer, New Regional Pattern, 1949] и некоторых заметок, сделанных в ходе разрозненных выступлений на конгрессах или в экспериментальных университетских работах. Однако они уже демонстрируют комплексное видение проблемы, которое можно считать существенным шагом градостроителей к холистическому восприятию среды и пониманию необходимости разработки специфических технологий ее формирования в данном масштабе.

Фигуративность территории и традиция архитектурной дисциплины

Исходя из сегодняшнего состояния архитектурной профессии, условно представив его изолируемым и поддающимся определению, можно подойти к вышеназванной проблеме на основе трех различных порядков рассмотрения:

1) Признания наличия в архитектуре двойного кризиса: с одной стороны, кризиса ее внутренней оперативности, связанного с резкой потерей доверия к творческому методу, построенному на модернистском принципе буквального соответствия формы и функции, анализа и синтеза; с другой стороны, кризиса, связанного с изменением предмета архитектонического упорядочивания как такового, которое вынуждено выходить за пределы области строительства зданий, но при этом даже внутри этой своей традиционной области перестает осуществляться в своем характерном смысле.

2) Необходимости преобразования профессиональной деятельности архитектора в подлинно креативное оформление действительности или, лучше сказать, в исполнение конкретной миссии по выявлению и решению именно художественно-эстетических задач в процессе реорганизации пространственного контекста на всех уровнях, начиная со стадии регионального планирования. Дальнейшее самоопределение специфики архитектурной дисциплины не должно превращать архитектора ни в технического ассистента, ни в простого декоратора, но должно закреплять за ним соответствующее его компетенции место в ансамбле дисциплин, взаимодействующих друг с другом в процессе конкретизации общественно значимых целей.

Разумеется, мы вполне осознаем, что реальная территория состоит из ряда достаточно сложных и переплетенных между собой слоев, которые конституируются с помощью дифференцированных пространственных моделей (географических, административных, демографических, экономических) в качестве объективной физической реальности и которые должны быть согласованы между собой ради решения коллективной задачи.

По нашему убеждению, новая «форма территории» может стать такой общей задачей, - однако только в том случае, если среди перечисленных моделей найдет себе место одна, отвечающая принципу художественности. Такой подход поднимает вопрос о возможности провести принципиальное различие (и распределить соответствующие качественные особенности) между локализацией и формализацией, а также вопрос о том, как проявляется это различие и какие оно имеет соответствия в сложившейся практике территориального планирования.

Можно выделить две основные модели, описывающие положение планировщика как специалиста по размещению объектов в контексте территориального планирования, зафиксировав в политическом плане некоторые основные цели и вопросы. Первая модель представляет планировщика в качестве того, кто собирает заключения разных дисциплин, задействованных в планировании, и преобразует их результаты в физический план территории. Вторая модель ставит планировщика-дизайнера на один уровень с другими специалистами, резервируя за ним право на собственную позицию и роль в этой междисциплинарной работе, которая, таким образом, состоит в последовательной конвергенции дальнейших уточнений и заключений, вносимых со стороны каждого отдельного специалиста, к одному общему итогу. Здесь важно отметить, что на пересечении вкладов различных дисциплин (которые одновременно являются и вкладами, и целеполаганиями, порой противоречащими друг другу) с самого начала должна ощущаться проблема фигуративной картины города и территории, что такая проблема может быть выделена и изучена в отношении к ее собственным специфическим целям (определение общего значения, его уточнение, формирование нового знания о территории) и что архитектор должен выносить на общее рассмотрение соответствующие этим целям пространственные модели, которые затем могут быть интегрированы с вкладами и усилиями других дисциплин, формирующих территорию.

3) Возможности признания конструирования ландшафта одной из специфических отраслей архитектуры - там, где такая практика уже готова утвердиться на базе упразднения представления о функциональном различии [города и ландшафта] и нацеливается на создание в полной мере искусственной географии, позиционирующей себя как придание обитаемой среде качества осмысленной фигуративной картины. Иными словами, здесь намечается перспектива осмысления функционально неразграниченной тотальной среды как конкретной формы, подлежащей познанию и организации согласно целям, возникающим в связи с постоянно расширяющимся потенциалом использования ее предметности.

Необходимо подчеркнуть, что эта перспектива лежит уже вне сложившегося горизонта работ по планированию территорий в соответствии с общими запросами социума и учета этих запросов согласно принятой иерархии; независимо от того, преодолим или нет этот фактически существующий разрыв, сама эта перспектива так или иначе строится на признании теоретической необходимости разделения двух видов деятельности внутри архитектуры - планирования и оформления.

Полное принятие этой перспективы, однако, поднимает вопрос о персональной ответственности архитектора, в том числе на идеологическом и политическом уровне, о его способности осознавать свои действия и их последствия, соблюдая соответствие между тем, что он делает, и тем, что он говорит(начиная, конечно, с того, что он делает).

Важно задуматься о том, не стремится ли архитектор с помощью этой гипотезы к очередному завоеванию привилегированной «надмирной» позиции, не ищет ли он в ней всего лишь дополнительную санкцию на осуществление своего демиургического призвания.

Я считаю, что речь идет о прямо противоположном: о признании необходимости постоянно действовать в нормативной ситуации и, соответственно, о локализации нашей деятельности в пределах, наиболее соответствующих ее профессиональной специфике. Пусть даже эти пределы становятся все более узкими в техническом плане, важно осознать, что наша дисциплина не может игнорировать свою причастность к исторической диалектике, что, впрочем, не делает ее полностью зависимой от исторической диалектики.

Кроме того, подобная постановка проблемы архитектурной фигуративности территории кажется особенно

многообещающей в смысле развития новых, более разнообразных направлений творчества, возможности ясно выявить особенности и сегодняшние недостатки нашей дисциплины, возможности утвердить в ней, о чем мы уже говорили ранее, принципиально новый взгляд на вещи.

При этом следует уточнить, что разнообразие и плодотворность новых видов деятельности, пробуждаемых к жизни идеей конструирования ландшафта, отнюдь не подразумевает увеличения физического масштаба архитектурных интервенций,-такое увеличение, пожалуй, стоит иметь в виду только как метафору, помогающую убедительно проиллюстрировать суть дела. Тем не менее, наиболее существенное качество этой идеи - это именно признание и принятие мира как материи, подлежащей архитектурному воздействию, через переоткрытие ландшафта как значимого единства. Она отнюдь не лишает легитимности различные проявления архитектуры на других уровнях, но, наоборот, придает всем этим проявлениям новый смысл, предлагая альтернативу простому механическому перенесению в градостроительный масштаб планировочных решений, сформировавшихся при проектировании отдельных зданий,-алгоритму, который в течение долгого времени преобладал в методике градостроительного проектирования.

Прежнее проектирование отдельных объектов (и не только объектов «средового дизайна») может теперь в своей совокупности мыслиться, к примеру, как контролируемое замещение элементов тотальной среды в рамках последовательного и непрерывного переустройства ее географии.

4) определение критериев необходимого комплекса формальных работ.

Разработка этой проблематики потребует со стороны дисциплины ряда непростых действий. Сразу же обнаруживается сложность поиска единого способа описательного прочтения, продиктованная, с одной стороны, сознательным дистанцированием от функции, а с другой - тем фактом, что среда все же является сферой действия человека или природы.

Такой единый способ описания мы сможем найти, применяя понятия поля и ансамбля. Там, где знаки воздействия природы или человека образуют четко очерченные формальные ансамбли, можно констатировать наличие поля.

Параметры такого рода распознавания, производимого в терминах «формального региона», можно установить только на основе соответствия описательной номенклатуры общему замыслу проекта, от которого зависит способ определения размера поля и его контура. Поле может представлять собой как гомогенную большую совокупность, так и макроструктуру, содержащую в себе группу полей меньшего размера.

На этом этапе сразу же открывается один возможный метод формальной работы. Речь идет о применении такой концепции организации, в рамках которой значение элементов поля определяется только их положением внутри ансамбля.

В таком случае задача поиска способа прочтения смещается в сторону поиска критериев однородности элементов поля, после чего чисто формально (а не исходя из значения элементов в реальном мире) выбирается определенное число переменных параметров, необходимых и достаточных для данного количества элементов. С этого момента метод может быть полностью дедуктивным, обращенным не к причинам и следствиям, но к отношениям между однородными вещами.

В плане проектирования проблема сводится к выделению и ограничению определенной ситуации, а затем к принятию решения о том, каким образом стабилизировать новые отношения внутри данной структуры или как организовать ее связь с другой структурой.

В рамках поля, однако, всегда более различимы ансамбли элементов, которые, так сказать, придают ансамблю поля рельефность, выступая в качестве различных его уровней и срезов. Только ансамбль, состоящий из разных ансамблей, делает структуру поля действительно читаемой,- она становится тем более выраженной, чем большим числом пересечений между варьирующимися планами значений (то есть ансамблями) она образована. Распознавание этих планов значения ведет от стратиграфии поверхностных слоев к историографии процесса формирования поля, от констатации наличия материала к его инвентаризации и распределению по форме, цвету, структуре, уровням. Планы значения - это в каждом случае геометрические схемы отношений, последовательности, полярности; распределения распознаваемых звеньев в соответствии с позицией и числом различных элементов и типов. Те или иные группы этих значимых совокупностей формируют плотности или сгущения тех или иных значений в различных точках поля, начиная с чисто бытовых и заканчивая теми, которые определяют уровень и характер символического качества места. В последнем случае конститутивные совокупности отличаются существенной неоднородностью по сравнению с первой группой, что ставит проблему поиска системы значений, общей для обоих планов.

Разработке такой системы, вероятно, будет способствовать развитие теории коммуникации и ее приложения в области проблем художественного языка, поскольку с ее помощью представляется возможным связать (за счет понятия «послания-информации-кода»)синтаксические планы анализа территории и семантические планы, включая идею использования территории в целом.

Во втором месте по значимости следует поставить пересмотр средств визуальной репрезентации: «карта», фотограмметрический или топографический план - очень эффективный инструмент, но только в качестве основы; он не передает ни значения, ни визуальных качеств изображенных элементов. Более того, с его помощью намного сложнее, чем с помощью пространственных образов архитектуры,установить связь между репрезентацией и территориальной реальностью,-реальностью, которая характеризуется прежде всего довольно высокой скоростью замещения по линии восприятие-запоминание, где второй термин по содержательной мощности существенно превосходит первый.

Каталог формальных подходов

Еще одна группа проблем относится к изобретению или систематизации новых способов фигуративного прочтения ландшафта в свете возникающей сегодня новой художественной оптики, связанной с теми изменениями в подходе к масштабу, которые привнесла в сферу визуальных искусств технологическая модернизация. Первый и наиболее элементарный из этих способов - это узнавание в географических объектах вещей из нашей повседневности, будь то простое улавливание отдаленного сходства с чем-то знакомым или прямое признание в природном объекте увеличенного повторения хорошо известного нам образа.

Мы нередко узнаем в ландшафтной форме человека, лошадь, корабль, крепость или профиль любимой женщины, и происходит это либо из-за инстинктивного проецирования на природу близких нам образов в случае наличия смутного соответствия, либо в силу интенционального конструирования такой связи, призванного дать возможность природному объекту нести нам какое-то послание, вступать с нами в коммуникацию, чего не может происходить до тех пор, пока из чудесной комбинации природных форм вдруг не выглянет что-то знакомое и родное.

Из этого явления мы можем извлечь ценное указание на возможность подхода, ведущего, через изменение нашего переживания материи, к (из)обретению всеобщего фигуративного образа, пусть даже в процессе увеличения масштаба вероятна потеря способности схватывать этот образ в качестве объективной предметности, конкретной фигуры.

С другой стороны, можно мыслить ландшафт как искусственный или естественный континуум, воспринимая его как фон, на котором интервенция (архитектурное сооружение) оказывается в роли изображенной фигуры, диалектически связанной с фоном.

Результат здесь полностью зависит от точности и детальности проработки устанавливаемого взаимодействия между двумя терминами. С этим подходом внутренне соотносится вся проблематика средовой преэкзистенции и объекта как меры ландшафта, в рамках которой схватывание реальности сознанием представляется как сознание экзистенции.

Если мы расположимся в большом отдалении от земли - например, посмотрим на мир с воздуха,-то отдельные вещи перестанут быть узнаваемыми, хотя наша способность распознавать их общую структуру увеличится. Вещи сократятся до точек, квадратиков; из совокупностей точек и квадратиков сложится канва их распределения на поверхности земли, закономерности и направления, определяющие их организацию, станут видны линии границ, соприкосновений, конфликтов, девственные и истощенные территории,

столкновение геометрии с географией. Так рождается новый способ видения и, следовательно, комбинаторного мышления, работающего с соответствующим предметным материалом, который оно берет в его формальной конкретности, различным образом комбинирует, коллажирует, присваивая разрывам и стыкам в ткани, на разных уровнях сложности и в разных агрегатных масштабах, те или иные функциональные роли в общей структуре. Этому типу мышления, адаптированному к реалиям географической протяженности, свойственна, как представляется, совершенно особая специфика, а именно - универсальность, которая определяется осознанием существования в целом с другой (картографической) точки зрения,-что, конечно, проявляется в универсализации территориального ансамбля, подвергаемого воздействию такого мышления.

Часто такая деформация, вызванная «изъятостью» точки наблюдения из контекста, влечет за собой глубокое изменение в видимом облике вещей, при котором, насколько можно заметить, множество разрозненных элементов уже не синтезируется в единую картину, и образ реальности, вместо этого, формируется через выделение фигур методом последовательного исключения.

Отсюда берут начало процедуры регистрации, которые можно осуществлять начиная с прочтения структуры той же геологической основы. Разумеется, геологическая материя всегда уже имеет ту или иную консистенцию, где-то она морщится, где-то расползается спонтанно под собственной тяжестью, согласно большей или меньшей восприимчивости к динамическому воздействию. Сопоставляя себя с ней, человек осознает физическую природу во всей полноте ее функциональной силы, заставляющей материю растекаться, распределяться, собираться, смещаться.

Акт творческого воздействия на нее, акт сооружения, вбирающий в себя силу материальности почвы, был когда-то весьма значимым в культурном плане, однако это значение материи со временем истощилось из-за воздействия усовершенствованных технологий. В результате то, что сегодня мы, рассматривая ландшафт, называем его естественной красотой, является в основном не самодостаточными объектами, а лишь способом регистрации материального существования ландшафта в целом, своего рода стратиграфией формирования покровных слоев, застываний, восстановлений, наводнений.

Отсюда, наконец, можно обратиться к элементам ландшафта, которые концентрируют в себе особые значения ввиду характерного постоянства их местоположения относительно непосредственного окружения или за счет чужеродности ему. Тотемические элементы в природе, вулканический атолл, акрополь, центр радиальной дорожной системы являются объектами, значения которых устанавливают и распределяют разум мифологический и разум технический. Сегодня эти значения зависят прежде всего от общественного использования мест, оттого, что проецирует на них массовая культура, меняя их традиционный смысл. Вероятно, анализ нашей культурной модели сквозь призму новых, более открытых и современных концепций мог бы выявить новые ценностные ориентиры для прочтения и формального структурирования. К примеру, в области анализа современных мифологий и их связей с семантической атрибуцией формы мы уже сейчас могли бы выявить широкую потребность в новых образах, уже найденных, как ни странно, активно действующими средовыми ансамблями, но все еще ожидающих наименования и уточнения их фигуративности, то есть работы по их дальнейшей формальной структуризации.

Природа оформляемости и географический масштаб

Но когда речь идет о проекте или замысле географического масштаба, каков все же предел пространственной и временной оформляемости? Какой природой должно обладать это проектирование, чтобы быть готовым к встрече с процессом роста и замещения одних явлений другими, посредством которых развивается живой мир? Чем способы оформления, необходимые для этого масштабного уровня, отличаются от традиционных для фигуративных искусств вообще, и, кроме того, в каком отношении они состоят с методами и с результатами лингвистических операций, связанных с традицией

Современного движения в архитектуре? Или, лучше сказать, какие из элементов, характерных для этой традиции, кажутся нам по тем или иным причинам ценными для операций, предусмотренных нашей рабочей гипотезой?

Эти способы оформления, скорее всего, уже нельзя будет прочесть в традиционных терминах, и в дальнейшем мы должны будем иметь в виду лишь те новые инструменты проектирования, которые ассоциируются с процессами самоопределения и самоуправления, получающими сегодня все более широкое распространение. Мы будем заниматься разработкой процесса оформления, постоянно открытого, нацеленного на создание подвижных конфигураций в ориентированном поле, структура которого задается наиболее значимыми точками рабочих линий (которые в состоянии внести смысл в среду за счет своей предельной характерности и определенности), то есть на признание отношений такого рода в качестве единственного средства регулирования качества среды.

Специфический подход к организации архитектурного пространства, который предлагает концепция ландшафта как средового ансамбля, мог бы быть значительно обогащен использованием разработок математических дисциплин в области формализации отношений и связей (например, теории графов), а также концепций пространственной топологии - таких, например, как понятия поля, множества, группы, итерации и т.д., которые частично уже были использованы нами ранее. Отсюда можно попытаться вывести, через поиск оптимальных соотношений между элементами и масштабными уровнями, метод консолидации в форму средовых ансамблей, понимаемых как квазиобъекты, то есть как коллекции предметного материала, с которыми осуществляется работа в определенном поле.

Эта концепция ставит проблему сокращения числа рассматриваемых элементов до исчисляемых количеств, удобных для применения при решении различных задач, и сокращения, в свою очередь, числа рассматриваемых задач до обозримого ряда наиболее вероятных и достижимых, на смену которому со временем должен приходить другой конечный ряд задач или система вероятных целей. Остается надеяться, что все эти методы найдут свое место в будущих технологиях оформления территории,поскольку структуры территорий как таковые, будучи весьма разнородными и сложными для анализа (в смысле количества данных и исходных условий), слишком переполнены разнонаправленными потенциями, чтобы на них можно было опереться. Нашему продвижению вперед, таким образом, могла бы способствовать констатация того, что работа по формальному структурированию территории всегда должна развиваться по ситуации, исходить из заранее определенного масштаба возможного вмешательства, отвечать определенному спросу и осуществляться в условиях, которые сознательно типологически (нормативно) дифференцированы. При наличии таких условий действенный эффект по формированию смысла достигается за счет установления порога минимального достаточного действия и четкой спецификации всех процедур в соответствии с ситуацией.

В любом случае, поскольку в проекте ландшафта речь идет не о тотальной трансформации целостности среды как совокупности всех элементов в определенном поле, но о ее тотальном пересмотре в ходе работы по формированию нового смысла, мы должны настаивать на необходимости воздействия с минимальным количеством физических изменений и, таким образом, с максимальной экономией выразительных средств вмешательства.

Во времена преобладания природы было легче осознавать и оценивать степень эффективности воздействия человека на ландшафт. Ранние типы методов вмешательства в окружающую среду вырабатывались в период, когда можно было продуктивно работать с ней путем минимальных изменений, встречая минимальное сопротивление, - от этого периода остались слабо различимые следы, но они не изгладились полностью, и, более того, именно они лучше всего сохранили свой исходный смысл на протяжении истории, поскольку касались наиболее важных пунктов. Однако даже в случае подвергшегося сильному воздействию географического региона главная задача по-прежнему состоит в нащупывании наиболее чувствительного пункта, гарантирующего эффективность минимального вмешательства. Таким образом, речь всегда идет о том, Теория чтобы выйти на определенный уровень соответствия 219 между географическим материалом и его возможной организацией, ориентирующей элементы поля в направлении придания ему фигуративное, о попытке найти конкретное связующее звено между набором рабочих ситуаций и набором формальных алгоритмов в парадигме минимального воздействия и максимального творческого эффекта.

Архитектура, среда, природа

Мы прекрасно отдаем себе отчет в том, что все эти положения - не более чем указания общего направления, приводимые здесь по случаю и призванные определенным образом сориентировать читателя в границах художественного действия, которое нисколько не является действием научным. Однако, помимо ответов на некоторые дисциплинарные вопросы, здесь проясняется, каким образом проблема формального структурирования антропо- географической среды заставляет вновь увидеть концепт природы как ценность, установленную традицией Современной архитектуры; увидеть ее не только как социальное благо, которое необходимо равномерно распределять, но и в качестве символа, несущего в себе творческий смысл роста и процесса. Одна из этих двух крайних позиций может быть представлена концептуальными работами Ле Корбюзье, в которых природа входит в город через архитектуру, что нашло чудесное выражение не только в Плане Вуазен, но и, прежде всего, в его выдающихся «географических» этюдах, например для Рио-де- Жанейро и Сан-Паулу; другая позиция - теориями Фрэнка Ллойда Райта, которые он выдвинул в своей книге «Живой город» и в проекте «Города широких горизонтов», где город и деревня-два неразделимых явления, живущие согласно творческим законам органической природы.

Природа была для человека неукротимой силой, от которой нужно защищаться, одновременно матерью и безрассудным врагом, таинственной фурией и в той же степени таинственной благодетельницей, от которой нужно ждать милости. Затем она срослась с землей, почвой, как производитель пропитания для занимающего эту почву общества; так плодородие стало измеряемым, обосновывая стабильную связь между обитателем и местом: земледелие превратилось в основной способ придания рациональной формы природе и ее регулирования. Наконец, в промышленную эру, даже если человек продолжал копать землю, чтобы добывать из нее блага, связь производства и потребления с местом прервалась; технически эксплуатируя землю, человек строит и возводит, руководствуясь своей рациональностью, устанавливая свои отношения и цели, которые всегда ведут из места, где они зарождались, куда-то еще.

Сражаться с природой или постигать ее, извлекать диалектические уроки из ее единства, геометрически упорядочивать или, обустраивая сад, делать из нее природу идеальную, улучшенную, космологическую модель, земной рай, природу, благосклонную к страшащемуся дикости человеческому бытию, или же зеркало правды и доброты, лежащих в глубине человека,-все это трактовки, которые постоянно находили вполне определенные выражения в архитектуре.

Идея ландшафта как тотальной средовой совокупности, которую мы пытались в этом тексте предложить архитектурной дисциплине, должна развиваться не в сторону консервации и реконструкции отдельных ценных объектов природы, но способствовать признанию и рассмотрению всей антропогеографической среды в качестве постоянно реактуализируемого рабочего материала, должна учить видеть непреходящую ценность в возможности ее полной ангажированности, признавая при этом в ней специфическую структуру, сопоставимую с моделью культуры. Речь в каком-то смысле идет о критике чисто технологической ценности в качестве основы образа нашего окружения ради возвращения к своей интегральной физичности, к живому телу природы, по отношению к которому мы есть часть, способная к коммуникации и познанию новых возможностей. Мы не говорим о попытке сконструировать физическую среду, способную оказывать влияние или направляющее воздействие на поведение человека, речь просто о том, чтобы сделать естественную среду более близкой и открытой.

Инструменты для определения направлений такого тотального ангажирования всех элементов среды может, в очень общем виде, предоставить антропология как обобщающая наука о человеке, которая в состоянии собрать воедино разного рода социологические, этнологические и психологические элементы и прояснить общую тематику человеческого поведения, стратегию распространения его желания по поверхности явлений. Нашей дисциплине в этой перспективе предстоит решать задачу, еще требующую значительного уточнения: необходимо будет, в первую очередь, позаботиться о прояснениях и ограничениях, направленных на упрощение, схематизацию, унификацию терминологии, формирование общей символики репрезентации и алгоритмов продвижения проектов. Это должно делаться в ходе продолжительной экспериментальной работы над конкретными проектами, что позволит опытным путем выработать оптимальные схемы коммуникативного поведения. В ансамблевой работе нужно всегда стремиться опровергать ранее полученные результаты, не забывая об исторической диалектике: ибо подлинно конструктивная схема всегда рождается вместе с надеждой на будущую конкуренцию.

Помимо уже цитированного приложения к «Образу города», работы по истории и теории архитектуры, которые стремятся вникнуть в проблему с этой точки зрения, не так уж и многочисленны.

Компания Клипсо Юнион, официальный поставщик продукции Clipso в Украину и страны СНГ

Clipso.ua

Запущен обновленный сайт компании "Клипсо Юнион" по адресу clipso.ua. Добро пожаловать!

Вызов замерщика

Вызвать замерщика

Поиск

Экологичность

Согласно экологическим нормам Франции, продукция Clipso практически не содержит вредных веществ и соединений.